Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь
и радость,
Не
только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Этого
только ему
и хотелось.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в Таврической
и Херсонской губерниях отдаются даром,
только заселяй.
Едва
только ушел назад город, как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь
и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск
и тому подобный вздор.
Достаточно сказать
только, что есть в одном городе глупый человек, это уже
и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности
и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в чем дело.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось
только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости
и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой
и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою,
и сел в бричку.
Подобной расторопности, проницательности
и прозорливости было не
только не видано, но даже не слыхано.
— Помилуйте, Константин Федорович, — говорил удивленный хозяин, —
только что приехали —
и назад!
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если
только долго застоишься перед ним,
и тогда бог знает что взбредет в голову.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
Читателям легко судить, глядя из своего покойного угла
и верхушки, откуда открыт весь горизонт на все, что делается внизу, где человеку виден
только близкий предмет.
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть
и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь
только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Только этого было
и нужно.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах
и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться
и куда позволяется забираться
только одним таможенным чиновникам.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький
и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что
и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему,
только на одного государя
и работать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «
И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие
и благороднейшие люди, секретари
только да писаря мошенники.
На сорóке тащились они полтора дни с лишком; на дороге ночевали, переправлялись через реку, закусывали холодным пирогом
и жареною бараниною,
и только на третий день утром добрались до города.
— Я не могу здесь больше оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
—
Только позволь, Иван Андреевич, — сказал вдруг, прервавши его, полицеймейстер, — ведь капитан Копейкин, ты сам сказал, без руки
и ноги, а у Чичикова…
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
К нему спокойно можно подойти
и ухватить его за ногу, в ответ на что он
только топырится или корячится, как говорит народ.
При всем том он, однако ж, не мог скрыть своей радости
и пожелал всяких утешений не
только ему, но даже
и деткам его, не спросив, были ли они у него или нет.
Он рассердился, приготовился даже задать что-то вроде потасовки приятелю нашему Селифану
и ожидал
только с нетерпением, какую тот с своей стороны приведет причину в оправдание.
Отделавши осетра, Собакевич сел в кресла
и уж более не ел, не пил, а
только жмурил
и хлопал глазами.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями
и бессонницей, угощая усердно Ноздрева
и всю родню его,
и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть,
и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета,
и пересвистывались вдали отдаленные петухи,
и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса
и чина, знающая одну
только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Вы мне подайте
только понятие, какого рода он человек, — сказал Чичиков, —
и в чем дело.
Собакевича знаешь?» — спросил он
и тут же услышал, что старуха знает не
только Собакевича, но
и Манилова,
и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит
и телятинки; коли есть баранья печенка, то
и бараньей печенки спросит,
и всего
только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже
и подбавки потребует за ту же цену.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе,
и сам летишь,
и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей
и сосен, с топорным стуком
и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль,
и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, —
только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
— В том-то <
и дело>, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы была какая-нибудь тревога
и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да
и только.
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не
только любознательность, но
и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
Взмостился ли ты для большего прибытку под церковный купол, а может быть,
и на крест потащился
и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины, шлепнулся оземь,
и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей, почесав рукою в затылке, примолвил: «Эх, Ваня, угораздило тебя!» — а сам, подвязавшись веревкой, полез на твое место.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов
и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения
и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если
только выпустят его
и отдадут хотя часть.
— Нет, этого-то я не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня
только то
и затрудняет, что они уже мертвые.
Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками
и косыми ногами,
только что сделавшими на воздухе антраша.
Старик глядел на него скорбно-болезненным взором
и говорил
только...
Он об этом больше ничего, как
только сказал тому
и другому,
и вдруг побледнели
и тот
и другой; страх прилипчивее чумы
и сообщается вмиг.
Следовало бы тоже принять во внимание
и прежнюю жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь
только его, да
и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет
и даже не просит о смягчении,
и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
— Нет, Павел Иванович! как вы себе хотите, это выходит избу
только выхолаживать: на порог, да
и назад! нет, вы проведите время с нами! Вот мы вас женим: не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует,
и полюбопытствовал
только знать, в какие места заехал он
и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что
и не слыхивала такого имени
и что такого помещика вовсе нет.
Но напрасно боялся он: лицо Собакевича не шевельнулось, а Манилов, обвороженный фразою, от удовольствия
только потряхивал одобрительно головою, погрузясь в такое положение, в каком находится любитель музыки, когда певица перещеголяла самую скрыпку
и пискнула такую тонкую ноту, какая невмочь
и птичьему горлу.
— Здесь он еще что-то хотел выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул
только рукою в воздухе
и продолжал: — Тогда, конечно, деревня
и уединение имели бы очень много приятностей.
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да
только уж слишком новое
и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще
и в ночное время.
Потому что знаю: пусть
только дела мои пойдут похуже, да я всех впутаю в свое —
и губернатора,
и вице-губернатора,
и полицеймейстера,
и казначея, — всех запутаю.
Она встала, подсела к нам, оживилась…
и мы
только в два часа ночи вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать.